iraizkaira | Осторожно, злая собака

Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелёно-бледный,
Скука, холод и гранит…

   Алёна Ивановна сидела на цепи. Третий день уж сидела. А вся тяжесть, конечно, на сестру свалилась. Обычное дело. Алёна-то спокойной и в хорошие дни не была, а теперь, в полнолуние, и вовсе с ней трудно было: то на дверь кидается, то воет страшным воем, то цепью гремит, то миску носом по полу катает. Клиенты даже пугаются, спрашивают, что это у вас, приходится изворачиваться, врать, мол, собачку взяли на время чужую, не привыкла собачка-то, вот и жалобится, вот и стонет. И с клиентами ещё возня — поди, знай, кто из них деньги принёс, кто заклад, а кто пришёл плакаться, чтобы отсрочить платежи. Сестрица-то их сразу разбирала, плакальщиков гнала со двора твёрдой рукой, а ей куда деваться, как их распознать? Иной придёт, таких турусов на колёсах навертит, Алёна бы сразу догадалась, что брешет, а она никак не поймёт, нету у неё Алёниного глаза верного. А хуже всего, если придёт чиновник мелкий, в шинелишке затёртой, а воротник у него из кошки под кролика. Алёна так и злобится, на дверь так и кидается. Караул, хоть денег не бери. Ох, батюшки, грехи наши тяжкие!

     Раньше-то с Алёной матушка покойная сидела. А теперь, как не стало матушки, вся тяжесть на неё, Лизавету, свалилась. Матушка, умирая, так и говорила, мол, теперь это твой крест, я своё отмучилась. То и правда — мучилась сильно. Поначалу-то, говорят, Алёна нормальной девкой росла, пока чудище это её не покусало — то ли волк, то ли собака. А потом вот — свалилось несчастье. Лиза ведь тоже не просто так головой страдает: это матушку, когда она во бремени ходила, Алёна сильно напугала, кидмя кинулась, хорошо, батюшка-покойник рядом был, отбился.

     А уж сколько они потом наездились с Алёной! По всей, почитай, губернии ездили. Долго на одном месте жить не могли, как Алёна себя окажет, так и перебирались далее. А когда щенилась, ох, батюшки, какие страсти! А щенков по соседям тоже Лиза раздавала, потом долго тряслась — ну как и они перекидываться станут! Что и говорить, живётся им с Алёной несладко, денег мало, из кулька в рогожку перебиваются, правда, говорят соседи, у Алёны припрятано где-то, да кто ж её знает, сама не скажет, как собака на сене, прости господи, а спросишь – побьёт. Тяжко, тяжко с нею, да что поделаешь — сестра, кровь родна. Эх, горе мне с вами, Алёна Ивановна, горе! Ишь, завыла-то как, цепью загремела — чует, что о ней сестрица думает.

     Она вздохнула и поднялась, кряхтя. Сама-то тоже не так и молода, тридцать пять годков стукнуло уж, не шуточки, то тут заболит, то здесь. А с большой животной трудно, ох, как трудно! Мяса ей дай, да что попало не купишь, надо к хорошему мяснику идти, кострец брать, а он дорогой, а рубец какой или голяшки не будет Алёна — ещё и погрызёт тебя, озлобимшись, до смерти не загрызёт, конечно, она помнит, что сестра, но покусает больно, бывало уже, помним, как же-с. А потом, как в тело-то придёт, ещё и побьёт за то, что мало выгуливала да плохо кормила. Эх, Алёна Ивановна, Алёна Ивановна! То бьёт, то кусает, трудно с ней жить-то, ой, как трудно!

     А ещё ведь выгуливать Алёну надо. Тут совсем беда! Алёна, вишь, сильной становится, тянет, то кошку увидит, то на городового лает, то бросается на кого ни попадя. Удержи её, попробуй. Домой-то без рук, без ног воротишься. Сядешь, не отдышишься, пот градом так и катится. В прошлый раз до того намучилась, что мерещиться стало что попало: то показалось вдруг, что в коляске по Невскому едет не важный чиновник, а просто нос. Устала так, умаялась. То вдруг увидела странного и бледного, как смерть, человечка в старом поношенном вицмундире: бегал он за чиновниками и сдёргивал с них шинели. Испугалась тогда сильно: вишь, до чего сестрица-то довела, средь бела дня такое мерещится! Кабы раз в год, ещё стерпеть-то можно было бы, а каждое полнолуние — ох, тяжко, батюшки, ох, тяжко-то как!

     И Алёна зловредная тоже: другие-то собачки гуляют чинно-важно, подойдёт, ножку на фонарный столб задерёт, городовых боится, лишнего не лает. А эта… Волчица злобная. Никакого сладу с ней! Хорошо, что сама, ещё когда в своём-то теле была, раздобыла бог весть откуда этот ошейник с шипами. У старьёвщика, что ли, нашла, а может, в заклад кто принёс, так себе и оставила. Теперь-то не сорваться ей, как в прошлом году сорвалась. Что народу напугала! А одну дамочку даже погрызла немного. Потом, когда уж в себя пришла, признавалась, что дамочка та ей должна проценты, а не несёт, а и жаловаться на неё некому: муж у ней умер, а больше она никого не боится, ни бога, ни чёрта, прости господи. Вот Алёна и пугнула маленечко. А потом, когда в тело-то уже вошла, дамочку и спросила невинным голоском, мол, не сильно ли шерсть на ногах беспокоит. Дамочку проняло, сразу было видно, в лице переменилась, а назавтра деньги принесла, уж где раздобыла, кто её знает.

     В дверь звонят, али показалось? Лизавета прислушалась. Нет, так и есть, колокольчик звенит. Потащилась открывать. Студент этот опять, Родя. У него денег отродясь не водилось, он ещё и прошлый заклад не выкупил, чего только надо ему? Ну, отперла, как не отпереть. Не отопрёшь, Алёна услышит, потом ругаться сильно будет, как в себя придёт. Да, так и есть, в руках у него пусто, а под сюртучком что-то торчит: не иначе, опять в заклад принёс вещичку какую. Не заходит, мнётся на пороге. Где, мол, Алёна Ивановна, спрашивает. Да уехали оне, а я за них, привычно ответила Лизавета. Глаза у студента совсем странные сегодня, даже она заметила, засомневалась, впускать или нет.

***

     Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и всё лицо были сморщены и искажены судорогой... Страх охватывал его всё больше и больше. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.

     Попятившись, он хотел было убраться из этой страшной квартиры, но тут внезапно услышал громкий вой. Любопытство пересилило. Что это там у них? — пронеслось в голове. — Собачку мучают? Надо бы освободить собачку. Он решительно направился в сторону, откуда доносился звук. Так и есть: дверь заперта. Он вернулся к телу Лизаветы, поднял топор и, подойдя к двери, одним движением сбил замок. С громким рычанием на него метнулось что-то тёмное.

     И больше ничего он заметить не успел.

Этот рассказ мы написали вдвоём с