iraizkaira | Токмо волею пославшей мя жены

Когда Иван Алексеич ушёл от жены, он всю первую неделю пребывал в какой-то эйфории, не соображая даже, чем занимается в данную минуту. Он парил над жизнью лёгким облачком, так его распирало от внезапного ощущения счастья и свободы. То и дело вспоминал: всё! Больше этого никогда не будет, никогда!

Но прошла неделя, и на него навалились какие-то дурацкие хлопоты. Деньги, конечно. Их надо было где-то доставать. А где? Всю неделю он ходил по ресторанам, искоса поглядывая на красивых девушек, но по-прежнему боясь подойти близко. К сожалению, в ресторанах деньги тратились почему-то слишком быстро, надо было, наверное, стряпать самому, а как и из чего? Мяса не было: оказывается, оно ужасно дорогое, мясо. Каша не хотела готовиться, просто не хотела. То подгорит, то недоварится — сплошная мука, в общем. У Катюши как-то само выходило… Ох, зачем он имя вспомнил? Теперь разыщет в момент!

Он испуганно втянул голову в плечи, затаив дыхание. Но жена не появлялась, и Иван Алексеич тихонько выдохнул. Пронесло. Занята, видно, ведьма такая. Лягушачью печень разделывает. Тьфу, противно вспомнить! Чего только ему не приходилось видеть в этой огромной и страшной ведьминской квартире! А какие ужасы пришлось пережить! Это же только дуры-клиентки не понимают, во что ввязываются. Придёт такая идиотка, трясётся вся: Катерина Петровна, матушка, помоги. А Катюша и рада стараться — прямо так и встопорщится от гордости, как же, суперведьма, персона, ничего не скажешь.

А только жить с ней невозможно. Ох, вспоминать больно, чего только он не натерпелся за годы супружества! То вдруг в пожилого негра его превратила, рассердившись, то сделала так, что брюки с него сваливались — на улицу выйти не мог. Раз на три дня даже в хомяка обратила, сиди, говорит, и думай, как исправить поведение. Уж как он просил, на задние лапки приподнимался, передние умильно складывал — нет, непреклонна была Катюша, пока срок назначенный не прошёл, не расколдовала.

Вот так и жил всё время, как под Дамокловым мечом: лишнего не скажи, в сторону не погляди, а то приревнует, вспыхнет, и пиши пропало. Вот и допрыгалась, ушёл муж. А не надо было его свободу ограничивать! Никуда он и не смотрел, та девчонка вообще просто случайно рядом оказалась, и ничего такого не было между ними. А теперь и подавно не будет, вздохнул Иван Алексеич, в муху её обратила Катюша, чтобы чужих мужей неповадно было сманивать, сказала. И его обещала наказать за блуд, как она выразилась. Конечно, он не стал такого терпеть, ушёл. Он мужчина, между прочим! У него своя гордость есть! И своя приличная профессия, он же не прихлебатель какой, он театральный критик. И сам пьесу пишет, кстати сказать. Вот допишет он, тогда и увидите, чего он стоит и на что способен!

У него уже довольно много написано, и прелестно написано, чтоб вы знали. Какой язык, какая тонкость наблюдения, какая символика — не каждому доступно, конечно. И что же, что разрозненные заметочки? В этих заметочках вся соль. А уж пару героев придумать и сюжет закрутить любой дурак сумеет. Не в этом суть творчества. Эх! Перед кем я распинался о творчестве? Серая, никаких духовных интересов, неразвитый ум, как был закоснелым, так и остался. Никогда она его не понимала, не ценила. Хорошо, что сбежал, ой, то есть — ушёл от неё.

Кстати, вдруг испуганно подумал он, а где пьеса-то? Не осталась ли она там, в ведьмином логове? Кинулся к столу, облегчённо вздохнул: нет, все записи на месте. Иван Алексеич всегда с уважением относился к своему творчеству. Никаких наспех накорябанных записочек он не допускал. Нет, каждая мысль была аккуратно записана на отдельный листочек и пронумерована. Все творческие заготовки, как он их называл, были сложены в специальную папку, натуральной кожи, конечно. Он уселся в кресло, положил папку на столик и приготовился с удовольствием перечитывать. Но что это, а? Что же это? Его бросило в дрожь. Наколдовала всё-таки!

Он ещё раз пристально вгляделся в текст. Нет, ему не показалось. Буквы плясали на бумаге. Его мысль, выпестованная и рождённая в муках, преображалась прямо под его взглядом. Вместо прелестной фразы "Что может быть самым страшным и ужасным для человека? Самым ужасным, самым непереносимым и невозможным, как мне думается, для любого современного и интеллигентного человека с уровнем мышления хотя бы чуть выше среднего, а иных мы и не учитываем, ведь и нет у нас для них никакой системы учёта, тут приходят на ум детские воспоминания и особенности детского восприятия, но воздержусь, потому что такие откровения, конечно, не для всех, так вот, говорю я, самым кошмарным из всех возможных ситуаций, а вы, как и я, конечно, знаете множество таких ситуаций, является — и иначе, поверьте, просто не может быть! — такое его иногда вдруг приходящее состояние, когда он совершенно внезапно и абсолютно неожиданно для самого себя перестаёт быть себе хозяином, то есть перестаёт сам повелевать своими же поступками и эмоциями" вдруг ярко засветились слова: Мишель Монтень. Опыты. Том 2, стр. 16: "Наихудшее состояние человека — это когда он перестаёт сознавать и владеть собой". И мерзкий смайлик, явно нарисованный Катюшиной рукой.

Он взял другую бумажку. "Что такое наша жизнь, если вдумчиво разобраться? Жизнь не только в узком понимании этого явления, то бишь — человеческое бытие, но и жизнь в широком смысле этого слова, жизнь клеток, растений, животных, птиц, рыб — всего, что движется, дышит и живёт, иными словами — существует на нашей планете? Эта жизнь — не что иное, как просто тонко-эфемерная и нежная до боли в сердце пыльца, поднимающаяся прозрачной, колышущейся, красноватой стеной, когда в жару, под палящим и безжалостным солнцем, непреклонно выжигающим всё живое, по безлюдной до того пустыне вдруг куда-то по своей неведомой стороннему наблюдателю надобности проедут пышно разодетые всадники на горячих, может быть, ахалтекинских, а может, и иной какой породы конях, с длинными гривами и нестриженными хвостами, покрытых расшитыми цветастыми, но уже потёртыми от частого употребления чепраками, и опадает и исчезает бесследно и безвозвратно почти сразу после того, как шум копыт и лошадиное ржание затихнет где-то вдали, за невозмутимыми и неизменными жёлтыми песчаными барханами". И эта блестящая фраза исчезла, вместо неё появилось: "Чжуан‑цзы, Внутренний раздел, стр. 2", а рядом: "Пыль, взлетающая из‑под копыт диких коней, – такова жизнь, наполняющая все твари земные", и снова смайлик.

Иван Алексеич трясущимися руками перелистывал страничку за страничкой — везде одно и то же. Вместо его текстов, продуманных и выстраданных, появлялись ссылки на якобы первоисточники, надо ещё проверить, так ли это, кстати, откуда ей знать Монтеня, серой деревенщине, и дурацкий смайлик. Работа стольких лет была полностью испорчена. Всё пропало, всё.

Коньяка выпить! — мелькнула было мысль, но он тут же вспомнил, что уже неделю живёт один, коньяк стоит дорого, а Катюша теперь не купит. Он подошёл к шкафчику, накапал себе валерьянки и выпил залпом, морщась от неприятного запаха. Да, явно не Хеннесси. И его любимый горький шоколад от парижского ля мэзон дю шоколя теперь тоже не скоро увидишь. И бифштексы из парной говядины. И симпатичные мужские сумки от Hermes…

В животе как-то противно засосало. Он вздохнул. По всему видно, придётся возвращаться. Коньяк, конечно, дело наживное, можно, наверное, и с зарплаты театрального критика купить, если устроиться куда-нибудь на работу, но творчество… Творчество! Только из-за творческих своих зарисовок он и вернётся к этой постылой ведьме! Он не может допустить, чтобы многолетний труд пропал даром!

Понурив голову, он пошёл собирать вещи. Возвращаться было боязно: как-то накажет Катюша за побег? Хорошо, если опять в хомяка обратит, а если что пострашнее придумает?

Дверь открыла домработница Светка, грубая, противная бабища, никакого понятия о субординации, ни уважения к хозяину дома.

— Что припоздал-то? — спросила она. — Катерина Петровна сказала, в полвторого придёшь, а уже третий час!

— Автобуса долго ждал, — привычно заюлил Иван Алексеич. — А как сама-то? В настроении?

— Сама-то? А чего ж ей не быть в настроении, вон какого молодца захомутала! — и Светка противно засмеялась.

Опустив голову, Иван Алексеич подошёл к двери кабинета и робко постучал.

— Да ты входи, Ваня, не стесняйся, — раздалось из-за двери ненавистное контральто жены. — Что ты стучишь, как неродной?

Иван Алексеич вздохнул. По опыту он знал, что такая ласковость не к добру, ох, не к добру. Он вошёл в кабинет и испуганно зажмурился. Не знал, больно будет на этот раз или нет. Но как-то ничего не почувствовал, только лёгкое дуновение.

— Ну, видишь, зря боялся, и не больно совсем, — где-то над его головой проговорила Катюша.
Он огляделся. Ничего. Всё бело вокруг. Куда она забросила его, змеища?

— Что сразу змеища-то? — укоряюще произнёс голос Катюши. — Ничего с тобой не будет. Выдержишь месяцок, превращу назад. Оставить бы тебя там насовсем, да ты мне для статуса нужен: кто же доверит незамужней ведьме свои дела сердечные распутывать?

— А что выдержать надо? — хотел было спросить Иван Алексеич, да голос у него пропал, то ли от волнения, то ли от колдовства.

— Да смайликом поработаешь. Кто тебя будет в одну сторону изгибать, кто в другую, кто с двоеточием рисовать, кто без, а кто и вовсе с двумя чёрточками. А ты терпи, Ваня, терпи и изгибайся. В семейной жизни тебе это в дальнейшем очень пригодится. Заодно и фраз наберёшься. Правда, и фразы будут не ахти какие, не Монтени в интернете пишут, да ты и сам не Кьеркегор — правильно ли я произношу? Серая я, откуда мне такие слова знать. Ты, главное, терпи и не жалуйся, Ванюша, заслужил. А не сможешь стойкость в себе воспитать, так и второй месяц смайликом побудешь. Ну, давай, Ваня, работай!

И его вдруг изогнуло. Двоеточие резко закололо в спине.

— Больно, Ванюша? — издевательски пропел голос жены. — А ты терпи, терпи, сердешный. Это интернет, детка!